ОТШЕЛЬНИКЪ (gilliotinus) wrote,
ОТШЕЛЬНИКЪ
gilliotinus

Category:

РЕВОЛЮЦИЯ, КАК ЭТО БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ..(воспоминания участника событий. Москва, 8-15 ноября) часть 1


  1. Воспоминания Сергея Эфрона "Октябрь (1917)", о боях в Москве 26 октября (8 ноября) - 2 (15) ноября.

  2. ИЗТОЧНИК - https://reibert.info/threads/soprotivlenie-bolshevizmu-v-oktjabre-nojabre-1917-goda.201013/

    от автора блога - Когда я читал эти воспоминания, то я почувствовал полное погружение в атмосферу тревоги настолько, что у меня даже слегка поднялось давление и участился пульс, немного сдавило сердце..Не скажу что я такой впечатлительный, но вот визуализация от этих строк идет мощнейшая.И настолько я ощутил переживания автора воспоминаний, что решил запостить всю эту трехчастную телегу у себя..Видно что писал офицер, человек образованный, грамотный, ясным и чистым языком, идеально и точно подобраны слова..Это всё царское образование - для такого написать изложение, на уровне профессионалного репортера или корреспондента, не составляло труда..



    =============
                                               ОКТЯБРЬ (1917 год)
                                                                                                              ...Когда б на то не Божья воля, не отдали б Москвы!​




    Это было утром 26 октября. Помню, как нехотя я, садясь за чай, развернул “Русские Ведомости” или “Русское Слово”, не ожидая, после провала Корниловского выступления, ничего доброго.

    На первой странице бросилась в глаза напечатанная жирным шрифтом строчка:

    “Переворот в Петрограде. Арест членов Временного правительства. Бои на улицах города”.

    Революция в Москве.



[НАЖМИТЕ, ЧТОБЫ ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ..]








  1. Кровь бросилась в голову. То, что должно было произойти со дня на день, и мысль о чем так старательно отгонялась всеми, — свершилось.

    Предупредив сестру (жена в это время находилась в Крыму), я быстро оделся, захватил в боковой карман шинели револьвер “Ивер и Джонсон” и полетел в полк, где, конечно, должны были собраться офицеры, чтобы сговориться о ближайших действиях.

    Я знал наверное, что Москва без борьбы большевикам не достанется. Наступил час, когда должны были выступить с одной стороны большевики, а с другой — все действенное, могущее оказать им сопротивление. Я недооценивал сил большевиков, и их поражение казалось мне несомненным.

    Мальчишеский задор, соединенный с долго накапливаемой и сдерживаемой энергией, давали себя чувствовать так сильно, что я не мог побороть лихорадочной дрожи.

    Ехать в полк надо было к Покровским Воротам трамваем. Газетчики поминутно вскакивали в вагон, выкрикивая страшную весть. Газеты рвались нарасхват. С жадностью всматривался я в лица, стараясь прочесть в них, как встречается москвичами полученное известие. Замечалось лишь скрытое волнение. Обычно столь легко выявляющие свои чувства, москвичи на этот раз как бы боялись выказать то или иное отношение к случившемуся. В вагоне царило молчание, нарушаемое лишь шелестом перелистываемых газет.

    Я не выдержал. Нарочно вынул из кармана газету, сделал вид, что впервые читаю ее, и, пробежав несколько строчек, проговорил громче, чем собирался:

    — Посмотрим. Москва — не Петроград. То, что легко было в Петрограде, на том в Москве сломают зубы.

    Сидящий против меня господин улыбнулся и тихо ответил:

    — Дай Бог!

    Остальные пассажиры хранили молчание. Молчание не иначе мыслящих, а просто не желающих высказаться.

    Знаменательность этого молчания я оценил лишь впоследствии.

    Мрачное старое здание Покровских казарм. Перед казармами небольшой плац. Обычный будничный вид. Марширующие шеренги и взводы. Окрики и зычные слова команды: “Взво-о-од кру-у-гом! На-пра-а-во!”, “Голову выше!”, “Ноги не слышу!” и т. д. Будто бы ничего и не случилось. В то время как почти наверное уже завтра Москва будет содрогаться от выстрелов.

    Прохожу в свою десятую роту. По коридорам подметают уборщики. Проходящие солдаты отдают честь. При моем появлении в роте раздается полагающаяся команда. Здороваюсь. Отвечают дружно. Подбегает с рапортом дежурный по роте.

    Подходит фельдфебель — хитрый хохол Марченко.

    — Как дела, Марченко? Все благополучно?

    — Так точно, господин прапорщик. Происшествий никаких не случилось. Все слава Богу.

    По уклончивости взгляда и многозначительности интонации вижу, что он все знает.

    — Из господ офицеров никто не приходил?

    — Всех, господин прапорщик, в собрании найдете. Туда всех созвали.

    Оглядываю солдат. Ничего подозрительного не замечаю и направляюсь в Офицерское собрание.

    В небольшом помещении собрания — давка. С большим трудом протискиваюсь в середину. По лицам вижу, что настроены сдержанно, но решительно. Собрание протекает напряженно, но в полном порядке. Это скорее частное совещание. Командиры батальонов сообщают, что по батальонам тихо и никаких выступлений ожидать не приходится. Кто-то из офицеров спрашивает, приглашен ли командир полка (командир полка обычно на собрании офицеров не присутствует. — С. Э). Его ждут с минуты на минуту. До его прихода офицеры разбиваются на группы и делятся своими мыслями о случившемся. Большинство наивно уверено в успехе несуществующих антибольшевистских сил.

    — Вы подсчитайте только, — кипятится молодой прапорщик, — в нашем полку триста офицеров, а всего в Московском гарнизоне тысяч до двадцати. Ведь это же громадная сила! Я не беру в счет военных училищ и школ прапорщиков. С одними юнкерами можно всех большевиков из Москвы изгнать.

    — А после что? — спрашивает старый капитан Ф.

    — Как — после что? — возмущается прапорщик. — Да ведь Москва-то это — все. Мы установим связь с казаками, а через несколько дней вся Россия в наших руках.

    — Вы говорите как ребенок, — начинает сердиться капитан. — Сейчас в Совете рабочих депутатов идет работа по подготовке переворота, и я уверен, что такая же работа идет и в нашем полку. А что мы делаем? Болтаем, болтаем и болтаем. Керенщина проклятая! — И он, с раздражением отмахнувшись, отходит в сторону.

    В это время раздается возглас одного из командиров батальонов: “Господа офицеры”. Все встают. В собрание торопливо входит в сопровождении адъютанта (впоследствии одного из первых перешедшего к большевикам) командир полка.

    Маленький, подвижный и легкий, как на крыльях, с подергивающимся после контузии лицом, с черной повязкой на выбитом глазу, с белым крестиком на груди. Обводит нас пытливым и встревоженным взглядом своего единственного глаза. Мы чувствуем, что он принес нам недобрые вести.

    — Простите, господа, что заставил себя ждать, — начинает он при наступившей мертвой тишине. — Но вина в этом не моя, а кто виноват — вы сами узнаете.

    В первый раз мы видим его в таком волнении. Говорит он прерывающимся голосом, барабаня пальцами по столу.

    — Вы должны, конечно, все понимать, сколь серьезно сейчас положение Москвы. Выход из него может быть найден лишь при святом исполнении воинского долга каждым из нас. Мне нечего повторять вам, в чем он заключается. Но, господа, найти верный путь к исполнению долга бывает иногда труднее, чем самое исполнение его. И на нашу долю выпало именно это бремя. Я буду краток. Господа, мы — командиры полков, предоставлены самим себе. Я беру на себя смелость утверждать, что командующий войсками — полковник Рябцев — нас предает. Сегодня с утра он скрывается. Мы не могли добиться свидания с ним. У меня есть сведения, что в то же время он находит досуг и возможность вести какие-то таинственные переговоры с главарями предателей. Итак, повторяю, нам придется действовать самостоятельно. Я не могу взять на свою совесть решения всех возникающих вопросов единолично. Поэтому я прошу вас определить свою ближайшую линию поведения. Я кончил. Напомню лишь, что промедление смерти подобно. Противник лихорадочно готовится. Есть ли какие-либо вопросы?

    О чем было спрашивать? Все было ясно.

    После ухода полковника страсти разгорелись. Часть офицеров требовала немедленного выступления, ареста Главнокомандующего, ареста Совета, другие склонялись к выжидательной тактике. Были среди нас два офицера, стоявшие и на советской платформе.

    Проспорив бесплодно два часа, вспомнили, что у нас в Москве есть собственный, отделившийся от рабочих и солдатских, Совет офицерских депутатов. Вспомнили и ухватились, как за якорь спасения. Решили ему подчиниться ввиду измены командующего округом, поставить его об этом в известность и ждать от него указаний. Пока же держать крепкую связь с полком.

    Я вышел из казарм вместе с очень молодым и восторженным юношей — прапорщиком М., после собрания пришедшим в возбужденно-воинственное состояние.

    — Ах, дорогой С.Я., если бы вы знали, до чего мне хочется поскорее начать наступление. А потом, отдавая должное старшим, я чувствую, что мы, молодежь, временами бываем гораздо мудрее их. Пока старики будут раздумывать, по семи раз примеривая, все не решаясь отмерить, — большевики начнут действовать и застанут нас врасплох. Вы идете к себе на Поварскую?

    — Да.

    — Если вы не торопитесь — пройдемте через город и посмотрим, что там делается.

    Я охотно согласился. Наш путь лежал через центральные улицы Москвы. Пройдя несколько кварталов, мы заметили на одном из углов группу прохожих, читавших какое-то объявление. Ускоряем шаги.

    Подходим. Свежеприклеенное воззвание Совдепа. Читаем приблизительно следующее:

    “Товарищи и граждане!

    Налетел девятый вал революции. В Петрограде пролетариат разрушил последний оплот контрреволюции. Буржуазное Временное правительство, защищавшее интересы капиталистов и помещиков, арестовано. Керенский бежал. Мы обращаемся к вам, сознательные рабочие, солдаты и крестьяне Москвы, с призывом довершить дело. Очередь за вами. Остатки правительства скрываются в Москве. Все с оружием в руках — на Скобелевскую площадь к Совету Р. С. и Кр. Деп. Каждый получит определенную задачу.

    Ц.И.К.М.С.Р.С. и КД.”

    Читают молча. Некоторые качают головой. Чувствуется подавленное недоброжелательство и вместе с тем нежелание даже жестом проявить свое отношение.

    — Черт знает что такое! Негодяи! Что я вам говорил, С. Я.? Они уже начали действовать!

    И, не ожидая моего ответа, прапорщик М. срывает воззвание.

    — Вот это правильно сделано, — раздается голос позади нас.
    Оглядываемся — здоровенный дворник, в белом фартуке, с метлой в руках, улыбка во все лицо.

    — А то все читают да головами только качают. Руку протянуть, сорвать эту дрянь — боятся.

    — Да как же не бояться, — говорит один из читавших с обидой. — Мы что? Махнет раз, и нет нас. Господа офицеры — дело другое, у них оружие. Как что — сейчас за шашку. Им и слово сказать побоятся.

    — Вы ошибаетесь, — отвечаю я. — Если, не дай Бог, нам придется применить наше оружие для самозащиты, поверьте мне, и наших костей не соберут!


















  2. Мой спутник М. пришел в неистовый боевой восторг. Очевидно, ему показалось, что наступил момент открыть военные действия. Он обратился к собравшимся с целою речью, которая заканчивалась призывом — каждому проявить величайшую сопротивляемость “немецким наймитам — большевикам”. А в данный час эта сопротивляемость должна была выразиться в дружном и повсеместном срывании большевистских воззваний. Говорил он с воодушевлением искренности и потому убедительно. Его слова были встречены общим, теперь уже нескрываемым сочувствием.

    — Это правильно. Что и говорить!

    — На Бога надейся, да сам не плошай!

    — Эти бумажонки обязательно срывать нужно. Новое кровопролитство задумали — окаянные!

    — Все жиды да немцы — известное дело, им русской крови не жалко. Пусть себе льется ручьями да реками!

    Какая-то дама возбужденно пожала наши руки и объявила, что только на нас, офицеров, и надеется.

    — У меня у самой — сын под Двинском!

    Наша группа стала обрастать. Я еле вытянул М., который готов был разразиться новой речью.

    — Знаете, С.Я., мы теперь будем идти и по дороге все объявления их срывать! — объявил он мне с горящими глазами.

    Мы пошли через Лубянку и Кузнецкий Мост. В городе было еще совсем тихо, но, несмотря на тишину, — налет всеобщего ожидания. Прохожие внимательно осматривали друг друга; на малейший шум, гудок автомобиля, окрик извозчика — оглядывались. Взгляды скрещивались. Каждое лицо казалось иным — любопытным: свой или враг?

    Обычная жизнь шла своим чередом. Нарядные дамы с покупками, спешащий куда-то деловой люд, даже фланеры Кузнецкого Моста вышли на свою традиционную прогулку (время было между 3 и 4).

    Мы с М. не пропустили ни одного воззвания.

    Здесь прохожие — сплошь “буржуи”, — не стесняясь, выражали свои чувства. На некоторых домах мы находили лишь обрывки воззваний: нас уже опередили.

    С Дмитровки свернули влево и пошли Охотным Рядом к Тверской, с тем чтобы выйти на Скобелевскую площадь — сборный пункт большевиков. Здесь характер толпы уже резко изменился. “Буржуазии” было совсем мало. Группами шли солдаты в расстегнутых шинелях, с винтовками и без винтовок. Попадались и рабочие, но терялись в общей солдатской массе. Все шли в одном направлении — к Тверской. На нас злобно и подозрительно посматривали, но затрагивать боялись.

    Я уже начал раздумывать — стоит ли идти на Тверскую, — как неожиданное происшествие заставило нас ознакомиться на собственной шкуре с тем, что происходило не только на Тверской, но и в самом Совдепе.

    На углу Тверской и Охотного Ряда группа солдат, человек в десять, остановилась перед злополучным воззванием. Один из них громко читает его вслух.

    — С.Я., это-то воззвание мы должны сорвать!

    Слова эти были так произнесены, что я не посмел возразить, хотя и почувствовал, что сейчас мы совершим вещь бесполезную и непоправимую.

    Подходим. Солдат, читавший вслух, умолкает. Остальные с задорным любопытством нас оглядывают. Когда мы делаем движение подойти ближе к воззванию — со злой готовностью расступаются (почитай, мол, что тут про вашего брата — кровопивца — написано).

    На этот раз протягиваю руку я. И сейчас ясно помню холодок в спине и пронзительную мысль: “Это — самоубийство”. Но мною уже владеет не мысль, а протянутая рука.

    Раз! Комкаю бумагу, бросаю и медленно выхожу из круга, глядя через головы солдат. Рядом — звонкие шаги М., позади — тишина. Тишина, от которой сердце сжалось. Знаю, что позади много солдатских голов смотрят нам вслед и что через мгновение начнется страшное и неминуемое. Помоги, Господи!

    Скашиваю глаза в сторону прапорщика М. Лицо его мертвенно бледно. И ободряющая мысль — “Хорошо, что мы вдвоем” (громадная сила — “вдвоем”).

    Мы успели сделать по Тверской шагов десять, не меньше. И вот... Позади гул голосов, потом крик:

    — Держи их, товарищи! Утекут, сволочи!

    Брань, крики и топот тяжелых сапог. Останавливаемся и резко оборачиваемся в сторону погони.

    Опускаю руку в боковой карман и нащупываю револьвер. Быстро шепчу М-у:

    — Вы молчите. Говорить буду я. (Я знал, что говорить с ними он не сумеет.)

    Первая минута была самой тяжелой. К чему готовиться? Ожидая, что солдаты набросятся на нас, я порешил, при первом нанесенном мне ударе, выстрелить в нанесшего удар, а потом — в себя.

    Нас с воплями окружили.

    — Что с ними разговаривать? Бей их, товарищи! — кричали напиравшие сзади.

    Передние, стоявшие вплотную к нам, кричали меньше и, очевидно, не совсем знали, что с нами делать. Необходимо было инициативу взять на себя. Чувство самосохранения помогло мне крепко овладеть собой. По предшествующему опыту (дисциплинарный суд, комитеты и пр.) я знал, что для достижения успеха необходимо непрерывно направлять внимание солдат в желательную для себя сторону.

    — Что вы от нас хотите? — спрашиваю как могу спокойнее.
    В ответ крики:

    — Он еще спрашивает!

    — Сорвал и спрашивать смеет!

    — Что с ними, св..., разговаривать! Бей их! — напирают задние.

    — Убить нас всегда успеете. Мы в вашей власти. Вас много — всю улицу запрудили, — нас двое.

    Слова мои действуют. Солдаты стихают. Пользуюсь этой передышкой и задаю толпе вопросы — лучший способ успокоить ее.

    — Вас возмущает, что я сорвал воззвание. Но иначе я поступить не мог. Присягали вы Временному правительству?

    — Ну и присягали! Мы и царю присягали!

    — Царь отрекся от престола и этим снял с вас присягу. Отреклось Временное правительство от власти?

    Последние слова приняты совсем неожиданно.

    — А! Царя вспомнил! Про царя заговорил! Вот они кто! Царя захотели!

    И опять дружный вопль:

    — Бей их!

    Но первая минута прошла. Теперь, несмотря на вопли, стало легче. То, что сразу на нас не набросились, — давало надежду. Главное — оттянуть время. Покрывая их голоса, кричу:

    — Если вы не признаете власти Временного правительства, какую же вы власть признаете?

    — Известно какую! Не вашу — офицерскую! Советы — вот наша власть!

    — Если Совет признаете — идемте в Совет! Пусть там нас рассудят, кто прав, кто виноват.

    На генерал-губернаторский дом я рассчитывал как на возможность бегства. Я знал приблизительное расположение комнат, ибо ранее приходилось несколько раз быть там начальником караула.

    К этому времени вокруг нас образовалась большая толпа. Я заметил при этом, что вновь прибывающие были гораздо свирепее других настроены.

    — Итак, коли вы Советы признали — идем в Совет. А здесь на улице нам делать нечего.

    Я сделал верный ход. Толпа загалдела. Одни кричали, что с нами нужно здесь же покончить, другие стояли за расправу в Совете, остальные просто бранились.

    — Долго мы здесь стоять будем? Или своего Совета боитесь?

    — Чего ты нас Советом пугаешь? Думаете, вашего брата там по головке поглядят? Как бы не так! Там вам и кончание придет. Ведем их, товарищи, взаправду в Совет! До него тут рукой подать.

    Самое трудное было сделано.

    — В Совет так в Совет!

    Мы первые двинулись по направлению к Скобелевской площади. За нами гудящая толпа солдат.














  3. Начинались сумерки. Народу на улицах было много.

    На шум толпы выбегали из кафе, магазинов и домов. Для Москвы, до сего времени настроенной мирно, вид возбужденной, гудящей толпы, ведущей двух офицеров, был необычен.

    Никогда не забуду взглядов, бросаемых нам вслед прохожими и особенно женщинами. На нас смотрели как на обреченных. Тут было и любопытство, и жалость, и бессильное желание нам помочь. Все глаза были обращены на нас, но ни одного слова, ни одного движения в нашу защиту.

    Правда, один неожиданно за нас вступился. С виду приказчик или парикмахер — маленький тщедушный человечек в запыленном котелке. Он забежал вперед, минуту шел с толпой и вдруг, волнуясь и заикаясь, заговорил:

    — Куда вы их ведете, товарищи? Что они вам сделали? Посмотрите на них. Совсем молодые люди. Мальчики. Если и сделали что, то по глупости. Пожалейте их. Отпустите!

    — Это еще что за защитник явился? Тебе чего здесь нужно? Мать твою так и так — видно, жить тебе надоело! А ну, пойдем с нами!

    Котелок сразу осел и замахал испуганно руками:

    — Что вы, товарищи? Я разве что сказал? Я ничего не говорю. Вам лучше знать... — И он, нырнув в толпу, скрылся.

    Неподалеку от Совета я чуть было окончательно не погубил дела. Я увидел в порядке идущую по Тверской полуроту нашего полка под командой молоденького прапорщика, лишь недавно прибывшего из училища. Меня окрылила надежда. Когда голова отряда поравнялась с нами, я, быстро сойдя с тротуара, остановил его (это был наряд, возвращающийся с какого-то дежурства). Перепуганный прапорщик, ведший роту, смотрел на меня с ужасом, не понимая моих намерений. Но нельзя было терять времени. Толпа, увидав стройные ряды солдат, стихла.

    Я обратился к полуроте:

    — Праздношатающиеся по улицам солдаты, в то время как вы исполняли свои долг, неся наряд, задержали двоих ваших офицеров.

    Считаете ли вы их вправе задерживать нас?

    — Нет! Нет! — единодушный и дружный ответ.

    — Для чего же у нас тогда комитеты и дисциплинарные суды, избранные вами?

    — Правильно! Правильно!

    Я совершил непозволительную ошибку. Мне нужно было сейчас же повести под своей командой солдат в казармы. Нас, конечно, никто не посмел бы тронуть. Вместо этого, я проговорил еще не менее двух минут. Опомнившаяся от неожиданности толпа начала просачиваться в ряды роты. Снова раздались враждебные нам голоса:

    — Вы их не слушайте, товарищи! Неужто против своих пойдете?

    — Они тут на всю улицу царя вспоминали!

    — А мы их в Совет ведем. Там дело разберут!

    — Наш Совет — солдатский! Или Совету не доверяете?
    Время было упущено. Кто-то из роты заговорил уже по-новому:

    — А и правда, братцы! Коли ведут, значит, за дело ведут. Нам нечего мешаться. В Совете, там разберут!

    — Правильно! — так же дружно, как мне, ответили солдаты.

    Говорить с ними было бесполезно. Передо мною была уже не рота, а толпа. Наши солдаты стояли вперемешку с чужими. Во мне поднялась злоба, победившая и страх, и волнение.

    — Запомните, что вы своих офицеров предали! Идем в Совет!
    До Совета было рукой подать, что не дало возможности сызнова разъярившейся толпе с нами расправиться.

    Скобелевская площадь оцеплена солдатами. Первые красные войска Москвы. Узнаю автомобилистов.

    — Кто такие? Куда идете?

    — Арестованных офицеров ведем. Про царя говорили. Объявления советские срывали.

    — Чего же привели эту с...? Прикончить нужно было. Если всех собирать, то и места для них не хватит! Кто же проведет их в Совет? Не всей же толпой идти!

    Отделяется человек пять-шесть. Узнаю среди них тех, что нас первыми задержали. Ведут через площадь, осыпая неистовой бранью. Толпа остается на Тверской. Я облегченно вздыхаю — от толпы отделались.

    Подымаемся по знакомой лестнице генерал-губернаторского дома. Провожатым — кто-то из местных.

    Проходим ряд комнат. Мирная канцелярская обстановка. Столы, заваленные бумагами. Барышни, неистово выстукивающие на машинках, снующие молодые люди с папками. Нас провожают удивленными взглядами.

    У меня снова появляется надежда на счастливый исход. Чересчур здесь мирно. Дверь с надписью: “Дежурный член И. К. (Исполнительного Комитета. — С. Э.)”.

    Входим. Почти пустая комната. С потолка свешивается старинная хрустальная люстра. За единственным столом сидит солдат — что-то пишет.

    Подымает голову. Лицо интеллигентное, мягкое. Удивленно смотрит на нас:

    — В чем дело?

    — Мы, товарищ, к вам арестованных офицеров привели. Ваши объявления срывали. Про царя говорили. А дорогой, как вели, сопротивление оказали — бежать хотели.

    — Пустили в ход оружие? — хмурится член И. К.

    — Никак нет. Роту свою встретили, уговаривали освободить их.

    — Та-а-ак-с, — тянет солдат. — Ну вот что — я сейчас сниму с вас показания, а господа офицеры (!!!) свои сами напишут.

    Он подал нам лист бумаги.

    — Пусть напишет один из вас, а подпишутся оба.
    Нагибаюсь к М. и шепчу:

    — Боюсь верить, но, кажется, спасены!

    Быстро заполняю лист и слушаю, какую ахинею несут про нас солдаты. Оказывается, кроме сорванного объявления, за нами числится: монархическая агитация, возглас “Мы и ваше Учредительное собрание сорвем, как этот листок”, призыв к встретившейся роте выступить против Совета.

    Член И. К. все старательно заносит на бумагу. Опрос окончен.

    — Благодарю вас, товарищи, за исполнение вашего революционного долга, — обращается к солдатам член комитета. — Вы можете идти. Когда нужно будет, мы вас вызовем.

    Солдаты мнутся:

    — Как же так, товарищ. Вели мы их, вели и даже не знаем, как вы их накажете.

    — Будет суд — вас вызовут, тогда узнаете. А теперь идите. И без вас много дела.

    Солдаты, разочарованные, уходят.

    — Что же мне теперь с вами делать? — обращается к нам с улыбкой член комитета по прочтении моего показания. — Скажу вам правду. Я не вижу в вашем проступке причин к аресту. Мы еще не победители, а потому не являемся носителями власти. Борьба еще впереди. Я сам недавно, подобно вам, срывал воззвания Корнилова. Сейчас вы срывали наши. Но, — он с минутку помолчал, — у нас есть исполнительный орган — “семерка”, которая настроена далеко не так, как я. И если вы попадете в ее руки — вам уже отсюда не выбраться.

    Я не верил ушам своим.

    — Что же вы собираетесь с нами делать? — спрашиваю.

    — Что делать? Да попытаюсь вас выпустить.

    У меня мелькнула мысль, не провоцирует ли он. Если нас выпустят — на улице мы неминуемо будем узнаны и на этот раз неминуемо растерзаны.

    — Лучше арестуйте нас, а на верный самосуд мы не выйдем.
    Он задумывается.

    — Да, вы правы. Вам одним выходить нельзя. Но мы это устроим — я вас провожу до трамвая.

    В это время открывается дверь, и в комнату входит солдат сомнительной внешности. Осмотрев нас с головы до ног, он обращается к члену комитета:

    — Товарищ, это арестованные офицеры?

    — Да.

    — Не забудьте про постановление “семерки” — всех арестованных направлять к ней.

    — Знаю, знаю. Я только сниму с них допрос наверху. Идемте.



    Мы поднялись по темной крутой лестнице. Входим в большую комнату с длинным столом, за которым заседают человек двадцать штатских, военных и женщин. На нас никто не обращает внимания. Наш провожатый подходит к одному из сидящих и что-то шепчет ему на ухо. Тот, оглядывая нас, кивает головой. До меня долетает фраза произносящего речь лохматого человека в пенсне: “Товарищи, я предупреждал вас, что С.-Р. (социалисты-революционеры — эсеры. — С. Э.) нас подведут. Вот телеграмма. Они предают нас...”

    Возвращается наш спутник. Проходим в следующую комнату. Там на кожаном диване сидят трое: подпоручик, ни разу не поднявший на нас глаз, еврей — военный врач и бессловесный молодой рабочий.

    Член комитета рассказывает о нашем задержании и своем желании нас выпустить. Возражений нет. Мне кажется, что на нас посматривают с большим смущением.

    Но опять испытание. В комнату быстро входит солдат, напоминавший о постановлении “семерки”.

    — Что же это вы задержанных офицеров вниз не ведете? “Семерка” ждет.

    — Надоели вы со своей “семеркой”!

    — Вы подрываете дисциплину!

    — Никакой дисциплины я не подрываю. У меня у самого голова на плечах есть. Задерживать офицеров за то, что они сорвали наше воззвание, — идиотизм. Тогда придется всех офицеров Москвы задержать.

    Представитель “семерки” свирепо смотрит в нашу сторону:

    — Можно быть Александрами Македонскими, но зачем же наши воззвания срывать?

    Я не могу удержать улыбки. Еще минут пять солдата уговаривают еврей-доктор, рабочий и член комитета. Наконец он, махнув рукой и хлопнув дверью, выходит:

    — Делайте как знаете!

    Опять идем коридорами и лестницами — впереди член комитета, позади — я с М. Думали выйти черным ходом — заперто. Нужно идти через вестибюль.

    При нашем появлении солдаты на площади гудом:

    — Арестованных ведут! Куда ведете, товарищ?

    — На допрос — в комитет, а оттуда в Бутырки.

    — Так их, таких-сяких! Попили нашей кровушки. Как бы только не удрали!

    — Не удерут!

    Мы идем мимо Тверской гауптвахты к трамваю. На остановке прощаемся с нашим провожатым.

    — Благодарите Бога, что все так кончилось, — говорит он нам. — Но я вас буду просить об одном: не срывайте наших объявлений. Этим вы ничего, кроме дурного, не достигнете. Воззваний у нас хватит. А офицерам вы сегодня очень повредили. Солдаты, что вас задержали, теперь ищут случая, чтобы придраться к кому-нибудь из носящих золотые погоны.

    Приближался трамвай. Я пожал его руку.

    — Мне трудно благодарить вас, — проговорил торопливо. — Если бы все большевики были такими — словом... мне хотелось бы когда-нибудь помочь вам в той же мере. Назовите мне вашу фамилию.

    Он назвал, и мы расстались.
    В трамвае то же, что сегодня утром. Тишина. Будничные лица.

    ПРОДОЛЖЕНИЕ - http://gilliotinus.livejournal.com/95974.html



Subscribe

promo gilliotinus february 18, 2016 07:20 63
Buy for 10 tokens
Доброго времени суток, уважаемый пользователь! Этим постом мы начинаем знакомство с уникальнейшим документом давно минувшей эпохи (название его в заголовке статьи) Сам материал не каждому, возможно, будет "по зубам", но как говорит Спаситель, "царствие Божие достигается…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments